Вокальные параллели

Она говорит по-английски с французским акцентом. Ревнивая Англия проиграла с треском: отдала возлюбленную аристократическую дочь (мать Джейн — известная британская актриса Джуди Кэмпбелл, в некотором смысле культурный символ Британии, троюродная сестра лорда Бертрана Рассела, знаменитого философа) в вечное пользование вальяжному соседу. Даже интервью происходит в павильоне Unifrance: фильм «Коробки» финансировала Франция, всегда готовая щедро платить за любовь. А любовь — это единственное, что есть и когда-либо было у Джейн.

Она появляется. Если бы не фильм «Коробки», показанный в Каннах во внеконкурсной программе, думаю, что едва ли узнала бы ее. Хотя видела раньше — протолкнувшись среди избранных счастливцев в клуб «Б-2» тем зимним вечером, когда Биркин играла московский концерт. Человек на сцене часто выглядит по-другому, чем в жизни. Еще я отлично помню ее в фильме «Я люблю тебя, я тебя тоже нет». Мой спутник, потрясенный, сказал тогда, что не хотел бы, чтобы этот фильм увидела его мама. Я же подумала не о маме спутника, но о Серже Генсбуре. Как ему повезло — жить с самой сексуальной женщиной в мире. Наслаждаться, рисуя ее красоту в каждом кадре. Пробуждать первобытные инстинкты. Джейн была центром притяжения этих инстинктов, их воплощением; и не было в мире человека, который не желал бы провести пальцем по этим выступающим позвонкам. Неудивительно, что песню «Я люблю тебя, я тебя тоже нет» (во время записи которой Джейн Биркин и Серж Генсбур, как уверяют, занимались любовью прямо в студии) запретил Ватикан. Неудивительно, что Джейн, прожив с запойным Генсбуром 12 лет, ушла от него к более здоровому Жаку Дуайону, продолжая любить Сержа. Неудивительно, что эта любовь жива в ней до сих пор.

Ей 61. Все такая же худая. С такими же наивно распахнутыми глазами. Любящая себя в искусстве больше, чем искусство в себе. Ее новый фильм «Коробки» — о ней самой, о ее матери и отце, троих мужчинах и дочерях.

«Фильм делался в тот момент, когда в мою жизнь вошел новый мужчина. Тогда старшие дочери вдруг выразили мне те чувства, которые вызывало у них расставание с отцами. Все злились, и всем было больно», — Биркин почти легла на стол, чтобы говорить прямо в наши диктофоны. Диктофонов три: мой и еще два, собственность польских журналистов. За соседним столом ту же комбинацию с диктофонами проделывает Джеральдин Чаплин, сыгравшая в «Коробках» мать. Время от времени, когда дамам надоедают диктофоны, они обмениваются репликами друг с другом. «Джеральдин! — кричит Джейн. — Нет ли у тебя зубочистки?» Далее следует пояснение диктофонам: «Только что мы съели ланч, салат со спаржей». Поляк угодливо протягивает жвачку. «И как вам...» — «Ланч?» — «Да нет, как вам работалось с Джеральдин?» «Божественно! — кричит Джейн. — Мы ведь когда-то снимались вместе в фильме Жака Риветта ”Любовь на траве”… О черт… в каком же это было году… лет сто назад. В общем, она тогда встречалась с моими родителями. Видела маму и папу. А потом, на Кубе, мы снимали фильм про Роберта Льюиса Стивенсона. Я играла Фанни, его очень толстую жену…»

— Да, там был костюм специальный. Конечно, я не толстела для фильма, как Рене Зеллвегер... Так вот, Фанни. У нее было много детей, она была старше Стивенсона. А Джеральдин играла мать Стивенсона, которая приехала к нему на Самоа, настоящую шотландку… Тогда-то я и решила попросить ее сыграть в моем фильме «Коробки». Сначала предложила роль Анны. Она стала сопротивляться: я слишком старая, жаль, что ты не дала мне эту роль десять лет назад… Посмотрите на эту «старую» (кивает в сторону Джеральдин). Вообще подросток… (Джеральдин Чаплин на вид ве- сит килограммов сорок. — Прим. авт.) «Но я могу сыграть твою маму!» — сказала Джеральдин. Я задумалась… Мама как раз только что умерла. Ей было 88. Она должна была сниматься там сама…

Последние лет двадцать жизни Джуди Кэмпбелл снималась преимущественно для телевидения, в частности играла графиню Вронскую в «Анне Карениной» (1985 г.). Ее последняя роль — тетя Энн в «Саге о Форсайтах» — случилась в 2004-м, за два года до смерти.

— Знаете, — говорит Джейн, — с мамой однажды была такая история.... Я собиралась ехать с гуманитарной помощью в Югославию. Это было во время бомбардировок в Сараево. Помню, как собирала вещи — книги, детское питание, одежду. Я тогда спросила ее: «Мама! Что ты спасала из своей квартиры в Лондоне во время бомбардировок?» Мама задумалась и сказала: «Духи». Я закричала: «Мама! Ты что? Меня же осудят за издевательство!» Потом подумала немного… Пошла в универмаг и купила для девочек из Университета Сараево шелковое нижнее белье и косметику… Глупо? Когда в Сараево я раздавала эти ящики с гуманитарной помощью, конечно, они радовались книгам. Конечно, были счастливы получить детское питание… Но вы бы видели, что с ними было, когда я достала коробку с шелковым бельем и косметикой! Я поняла тогда, что мама была права. Что людям нужна мечта о красоте — в любой ситуации.

Здесь, конечно, хочется немедленно вступить с Джейн в полемику о Сараево и шелковом белье — жаль, никто не решается. Ведь мы, четверо, сидящие за одним столом, — с разных полюсов. Я вместе с поляками — с того, что ближе к Сараево; Джейн — с того, что ближе к шелковому белью. Наши полюсы соединяют меридианы любви — мы влюблены в Джейн, а Джейн влюблена в целый мир. Наша любовь не станет слабее даже после рассказов о новопарижских Мохаммедах, которые в порыве отчаяния, вследствие острого социального неравенства вынуждены жечь автомобили «старых» парижан… Поэтому мы терпеливо, не перебивая, ждем окончания политически окрашенного монолога, чтобы задать следующий, вожделенный вопрос: «А что ваша дочь, Лу Дуайон? Ее кинокарьера, судя по всему, складывается не менее удачно, чем у Шарлотты?» (Шарлотта Генсбур, средняя дочь Джейн от Сержа Генсбура. — Прим. авт.) Когда 24-летняя Лу в красном платье вышла накануне вечером на сцену кинотеатра, чтобы представить фильм, юные француженки, сидевшие рядом со мной в первом ряду, истерически завизжали — они, очевидно, ждали только ее. Лу приехала в Канны аж с двумя фильмами: провокатор Абель Феррара снял ее в роли стриптизерши в фильме «Клубные истории», вместе с Азией Ардженто и Уиллемом Дефо. В «Коробках» Лу Дуайон играла не себя, но среднюю дочь Камиль (читай: Шарлотту Генсбур). В кино Лу снимается уже лет двадцать, с 87-го: первым фильмом был «Мастер кун-фу» по сценарию Джейн Биркин — о том, как 40-летняя женщина влюбилась в 15-летнего подростка. В кого в этот момент влюбилась Джейн (она ведь всегда пишет реальные истории про себя), неизвестно. Но дочки, верные подружки, средняя и младшая (старшая, Кейт, родившаяся в 67-м от композитора Джона Барри, интересуется кино в меньшей степени — она несколько раз ассистировала режиссерам на съемках, а сейчас работает фотографом), поддержали мамину инициативу. И сыграли в этом фильме дочек — кто бы справился лучше? С отцом Лу, Жаком Дуайоном, Джейн прожила, как и с Генсбуром, 12 лет.

На съемках, произнося текст: «Мама, а я красивая? Мама, ты всегда говорила о Лили, но никогда обо мне!», Лу вдруг расплакалась. Съемочная группа была тронута. Оператор остановил съемку. Правда, потом пожалел об этом. И даже попросил Лу расплакаться снова, чтобы это снять.

Дочери Джейн Биркин жили как в сказке: три дочки, у каждой по папе. И потом какие-то мужчины в доме, уже ничьи папы — наверняка у дочек поднакопилось вопросов. Джейн попыталась честно ответить на них в фильме «Коробки». Ответить, в первую очередь, себе самой. Наше интервью между тем сворачивают, а ведь мы так толком еще ничего и не спросили.

— Ага! Мы тоже вчера проходили там с Джеральдин. Она спросила: «Тебе здесь, на этой фотографии, лет восемнадцать?» Я сказала: «Ни в коем случае!» В восемнадцать я еще не встретила Сержа. Но вот когда именно мы были в Каннах, не могла вспомнить, хоть убей… Поэтому, кстати, я и не пишу книгу о моей жизни — я не в состоянии соблюдать хронологию… Снимать фильм куда проще — там образы, там точность не требуется.

— Нет! Лучше я буду рассказывать их вам! Так вот, фотография. Джеральдин не поленилась посмотреть дату — 1967 год! И тогда я все вспомнила! Я как раз снялась в фильме «Wonderwall». Не лучшее кино, зато там чудесная музыка Джорджа Харрисона. Мы приезжали сюда, в Канны, с Джорджем и, кажется, с Джоном Ленноном… Я помню, Серж затолкнул меня на колени к Джеку Николсону. Я разозлилась: «Зачем ты это делаешь?» А он сказал: «Я просто хочу сфотографировать тебя со звездой!» Мне было лет 25…

— А когда вы выпустите новый альбом? (До этого были «Arabesque»: Биркин пела песни Генсбура в «арабских» аранжировках; «Rendezvous», сборник дуэтов с Брайаном Ферри, Аленом Сушоном, Франсуаз Арди, Ману Чао, Брайаном Молко и Бет Гиббонс; и последний — «Fictions». — Прим. авт.)

— Не знаю… Может быть, в 2008-м… Точно знаю, что там снова будут гениальные музыканты из разных стран и разных культур. Я снова поеду в тур — это люблю делать больше всего. В прошлый раз была в Пакистане, потом в Израиле, там люди меня вообще не знают… А я, например, поняла, что совершенно не знаю Германию. Сыграла там 20 концертов. А еще я была в России...

— Правда? Как это приятно! И вы знали обо мне раньше? Вот уж никогда бы не подумала, что люди в России понимают, кто я такая! Хотя я точу зуб на Россию — за Чечню. Но я обожаю русских! Мне не нравится ваш президент. Я влюблена в русских людей. Еще я люблю Чехова, это мой любимый писатель. Русские, когда я была голодная, давали мне вишни и орехи… И говорили: «Йа вас лублу». Эти слова когда-то сказал мне Серж. Серж был русским, вы же знаете? Поэтому последний концерт тура «Arabesque» я дала именно в России, в Москве…

И вот здесь, простите, польские товарищи, за то, что мою родину она предпочла вашей, начинается мой дуэт с Джейн. Она поворачивается ко мне. Рассказывает о санатории «Ясная Поляна», где каким-то чудом оказалась вместе с родителями. О Сибири, по которой она мечтает проехать — по следам Чехова. Об обществе «Мемориал», которое, собственно, пригласило ее в Москву. О Комитете солдатских матерей, которому она помогает материально. Об Анне Политковской... «Вы знакомы с ее детьми? — с надеждой заглядывает мне в глаза. — Я вот их не знаю... Если встретите их в Москве, поцелуете от меня, ладно?» Последняя фраза, перед прощанием, произносится просительным тоном: Джейн спрашивает, не знаю ли я случайно когонибудь, кто может помочь сделать визу в Чечню. Она мне страшно нравится, не хочется огорчать ее, но надо же что-то ответить, поэтому я, не выражая политических симпатий ровно ни в чью сторону, опустив глаза, констатирую факт: «Чечня, Джейн, — это Россия».

Она качает головой как-то укоризненно. Про себя думаю: простите, Джейн. Не в моей власти изменить ситуацию. И превратить мир ковровых бомбардировок в мир шелковых колгот — даже на секунду, даже в своем воображении. Даже для вас, Джейн…