В горах мое сердце

Дорога

Машин почти нет — ежедневные караваны автобусов, везущих туристов к горе Моисея, потянутся только ночью, ощупывая фарами изгибы дороги и останавливаясь у каждого блокпоста. Говорят, что чек-пойнты появились здесь после взрывов 2005 года в Шарме, их не то чтобы много, да и досмотр более чем формален, по крайней мере для туристов. Молодой смуглый офицер, дремавший у шлагбаума, заглядывает в окно такси. «Туристка из России, едет в Катрин», — говорит водитель по-арабски, но понять несложно. Я приветливо протягиваю паспорт. Офицер кивает и что-то говорит таксисту. «Что он тебе сказал?» — «Попросил привезти на обратном пути сигарет». — «Вы знакомы?» — «Нет, бакшиш». Конечно, мы на Востоке. От Дахаба до Сант-Катрин — городка у горы Моисея, разделенного на туристическую зону и бедуинские поселения, — 120 км. Неизвестно, как давно живут здесь оседлые бедуины, — возможно, с VI века, когда у подножия горы Хорев, вокруг Неопалимой купины, где Господь впервые явился Моисею, был построен монастырь, внешне напоминающий крепость. А возможно, и раньше. Известно лишь, что однажды они его спасли: в XI веке, когда к монастырю приближалась армия мусульман, бедуины успели предупредить монахов, и те, решив не полагаться лишь на охранную грамоту пророка Мухаммеда, выданную монастырю в 625-м, переделали одно из внутренних помещений монастыря в мечеть. Впрочем, это одна из версий. По другой, мечеть была построена специально для бедуинов, обслуживающих монастырь. Живут они здесь и теперь — работают при монастыре, водят паломников, многие из которых возвращаются сюда из года в год, и туристов на гору Моисея и, что реже, поскольку мало кто просится, на гору Святой Екатерины, где были обретены ее мощи.

Катрин и Тор

Последний блокпост. Сердце мое замирает — я в Катрин. На дороге виднеются три знакомых силуэта — двое в джелабиях и бедуинских платках, один в европейской одежде. В европейской, конечно, Мухаммед — он учится в компьютерном колледже в Каире, куда отправил его отец, у которого хватает на это средств. В каникулы Мухаммед толчется здесь, в Катрин, — подрабатывает гидом. В серой джелабии — Эйд, что по-арабски означает «Праздник». Так и зовет его Салех — лучший гид-бедуин на горе и один из двух, говорящих по-русски. Впрочем, поскольку ни один турист из России не в состоянии правильно произнести имя «Салех», обычно он представляется Алексом или Али-Бабой, в зависимости от настроения. Русский — не единственный иностранный язык, на котором он свободно болтает, — еще на английском, греческом, итальянском и немножко на французском. Гиды-бедуины учат языки на слух, все знают по нескольку, но у каждого свой конек. Праздник, например, лучше всего говорит по-гречески. И страшно при этом кричит. Вообще если в Катрин кто-то кричит, можно не сомневаться: где-то поблизости разговаривает Праздник. Салех, старший сын в большом семействе, работает на горе с тех пор, как его отец серьезно повредил ногу и оказался в госпитале. «Я три месяца не спускался с горы, каждую ночь — каждую! — я был там», — говорит он. Подъем на гору с группой в 30—40 человек — тяжелая работа, но не слишком высоко оплачиваемая: за подъем гид-бедуин получает около 12 долларов. Надо сказать, что русские туристы, пожалуй, единственные, кто, спустившись обратно в Катрин, проникновенно пожимают гиду руку, но не считают нужным дать чаевые. «Деньги не главное, — смеется Салех, — главное — веселые и дружелюбные люди. Я люблю дружелюбные люди!» Я мстительно учу его говорить «из спасибо шубу не сошьешь» и «спасибо в карман не положишь». Мы отправляемся в деревню. Я бросаю вещи в кемпинге «Фокс», самом, по-моему, дешевом в Катрин, где живут всевозможные фрики из Европы, и заодно переодеваюсь. Конечно, туристы, посещающие бедуинские деревни, шляются по ним, как придется, но мне это кажется неуважением, а кроме того, я направляюсь в гости. И вот, надев арабское платьице в золотых позументах, купленное на рынке, и накинув на голову платок, я выхожу из комнаты. Мои бедуины оживляются и принимаются показывать большой палец и расточать комплименты: наконец-то я выгляжу как человек, а вернее, как женщина. Понятия о прекрасном решительно не совпадают. В деревне меня знакомят с мамой Салеха — папа в отъезде — и целой толпой его братьев и сестер, младшей из которых года два примерно — бедуины не фиксируются на знании точного возраста. Сколько лет Празднику? 25—26. Салеху 23—24. Его маме? Она не знает. Располагаемся во внутреннем дворике. Выносят чай, разливают по маленьким стеклянным стаканчикам. Первыми, конечно, берут мужчины. Праздник что-то говорит по-арабски. Я кошусь на Салеха. «Она русская, дайте ей целый чайник», — с готовностью переводит он. Одна из девушек спрашивает, почему у меня короткие волосы. Я не в силах объяснять. «Переведи, — говорю я Салеху, — просто очень жарко». Внезапно мои бедуины решают, что им нужно немедленно посетить город Тор. Классический бедуинский алгоритм: вдруг вспомнились важные дела, и нужно срочно переменить планы. Тор — место не туристическое, чужие там не ходят, поэтому меня одевают в настоящую бедуинскую одежду: прекрасная девушка Сальха выносит абаи — верхнее черное полупрозрачное платье до пят — и черный расшитый платок. Теперь миру открыты только мои подведенные на бедуинский манер глаза, кисти рук и ноги ниже щиколоток, но странно: никогда, ни в вечернем платье, ни в юбочках-блузочках я не чувствовала себя такой женственной, как в этой черной одежде. И вот мы движемся улицами Тора. Я по привычке резко поворачиваюсь на шум догоняющей нас машины, а Салех качает головой: нельзя, бедуинские женщины так себя не ведут. «Движения твои очень скоро станут плавными, походка и жесты осторожны и легки», — сама собой приплывает ко мне старая бутусовская песенка, и я поправляю рукава, чтобы лучше закрывали пальцы, и жестом, подсмотренным у прекрасной Сальхи, чуть выше к глазам поднимаю платок. Дело, из-за которого мы тащились на микроавтобусе час по жаре, занимает минуты три — парни куда-то удаляются, оставив меня с бедуинкой попить чайку, который здесь пьют все время, и покурить: она жестами показывает, как приподнять платок, не нарушая конструкции. Финал деловой поездки: мы отправляемся к морю. Купаться приходится в платке и платье. Рядом плещется бедуинское семейство: мама по пояс в воде и трое детишек. О том, чтобы плавать, не может быть и речи: выдам себя с головой. Рядом, в небольшом доке, стоят три яхты. Их красят. На бортах названия. «Знаешь, — говорю, — как средняя называется?» Салех не умеет читать по-английски. Она называется «Москва».

Туризм

К ночи мы снова оказываемся в Катрин — гидам пора на работу. Туризм начинается на парковке у монастыря, здесь останавливаются автобусы и такси: дальше могут проехать только машины, обслуживающие монастырь. Гиды занимают позиции в ожидании туристов — пьют чай, слушают музыку, закачанную в мобильники, перекрикиваются. Катрин готовится к ночному шоу под названием «подъем на гору». К монастырю стекаются неспешные всадники — едут занимать позиции на верблюжьей «парковке» у начала подъема и по всему маршруту: «Такси, такси, гамель, camel, помогайт!» — и так еще на пяти языках мира. Мы уже попили чай в кафе в бедуинском поселке, Салех показал мне какой-то каменный сарай, построенный израильтянами во времена оккупации (как и неработающий аэропорт Сант-Катрин — говорят, что скоро его снова откроют), и вот пришли сюда. Праздник и Мухаммед играют в шахматы. Мы с Салехом и еще одним парнем по прозвищу Бамбино — ему лет шестнадцать — сидим на одеялах у лавки с сувенирами. Салех сегодня поведет русскую группу — и я пойду с ними. Вдруг Бамбино что-то кричит во все горло и несется через площадь. «Фокс!» — равнодушно комментирует Салех, и я вижу, как от бака с мусором задает стрекача маленькая лиса с большими ушами. На площади между тем один за другим пришвартовываются автобусы. Наконец появляются русские. «Познакомьтесь, — говорит приехавший с ними гид, — это Али-Баба, он поведет вас на гору». Салех в белоснежных одеждах (я сначала думала, что бедуины так специально для туристов одеваются — оказалось, нет, так и ходят в джелабиях, предпочитая белые) приветливо кивает, и, пройдя через металлоискатель, в антрацитовой темноте мы движемся к монастырю. «Вообще на гору ведут две дороги, — тем временем объясняет Салех, — одна полегче, которой пойдем мы, и та, что вырубили в скалах монахи». «Пойдем той, что рубили монахи!» — кипятится молодой человек спортивного вида. К концу трехчасового подъема он подрастеряет пыл, а я, поскольку поднимаюсь на гору не первый раз, позволю себе сесть на верблюда. Верблюд качнется подо мной кораблем и поплывет к вершине, а я, вдыхая лучший в мире запах — запах Синая, в котором мне почему-то всегда слышится привкус молока, — обернуcь и увижу светящиеся реки, поднимающиеся вверх (ничего сверхъестественного, просто толпы туристов, вооруженных фонариками, штурмуют длинный маршрут). И реки будут течь к вершине, и вокруг будет тысячелетняя тишина, нарушаемая криками бедуинов, собирающих на маршруте свои группы. «Катерина!» — это кричит Праздник. «Береза здьесь?!» — а это Салех.

Вершина

До рассвета почти час: Салех медленно ведет группу, чтобы люди не обливались потом, но, сокращая путь, все равно поднимается одним из первых. Последнее кафе перед вершиной. Салех объясняет туристам: рассвет в 6.15, у них есть 45 минут, они могут провести это время здесь, а могут начать подъем по 150 ступенькам на вершину. «Вы ошибаетесь, рассвет в 6 часов», — наставительно возражает ему полная дама. «Доброе утро, мадам, — смеется Салех, — доброе утро!» Прошлой ночью он был здесь и позапрошлой тоже. Он устал и хочет немножко поспать — у него есть полчаса. Он вытягивается на лавке за кафе, закрыв платком лицо. Разумеется, тут же из-за угла раздается гортанный вопль: «Салех!» «Праздник, — шиплю я, — пусть он поспит!» Я фанат этого Праздника. Накануне вечером в кемпинге Morgenland он зачем-то врал польскому патеру, что я бедуинка. Я сидела в арабском платье, но без платка, а патер пучил глаза на мою короткую стрижку. «У нее отец бедуин, — импровизировал Праздник, — в Москве живет», и наивный патер кивал головой и поражался таким прекрасным культурным коллаборациям. Потом пошли в местную лавочку покупать мне серьги. Я выбрала старинные — хозяин извинился и сказал, что они дорогие, двадцать долларов. Я и рта не успела раскрыть, как услышала на чистейшем русском языке: «Деньги не проблема!» Праздник хитро смотрел на меня, и я поняла, чем тут славятся русские туристы. Одновременно зажимая чаевые. Между тем время идет к рассвету. Вот эти последние почти 150 ступенек — самая тяжелая часть маршрута, но, карабкаясь вверх с языком на плече, вдруг замечаешь какую-нибудь европейскую пенсионерку, самоотверженно рвущуюся к вершине, или вот еще, например, кореянку с костылем, и делается ужасно неловко. Как на утренней службе в храме, когда уже ищешь боковым зрением лавочку, крутя в уме где-то вычитанное «лучше думать, сидя, о Боге, чем, стоя, — о ногах», и вдруг натыкаешься взглядом на хрупкую бабуську, которая стоит себе всю службу и стоит. Меня обгоняет светловолосый парень — судя по виду, из Северной Европы. За плечами — гигантский рюкзак сложной конструкции, а в нем двое детишек, мальчик лет пяти и годовалая, по-моему, девочка. Самая последняя станция — до вершины рукой подать. Салех с фотоаппаратом остается здесь, снимает для меня рассвет. Сверху уже слышно духовное пение — это наверняка корейцы, они как на гору заберутся, так сразу давай петь. Еще две минуты, и я на вершине. Часовня. Знакомые все лица — у входа обнаруживается Мухаммед. Он машет рукой: иди туда, и, огибая какие-то камни, я оказываюсь почти в одиночестве. Ветер. Из-за облаков показывается оранжево-красный диск. Над горой Моисея поднимается солнце.