Сложить ощущения

Страны принято открывать. Покупать перед путешествием путеводитель, докучливо расспрашивать знакомых и лезть в интернет. Закопавшись перед отъездом, я не сделала ни того, ни другого, ни третьего, понадеявшись, что кругозор мой в нужный момент доставит из подсознания требуемую информацию «на блюдечке»: «Конечно же, знаем-знаем, читали, видели…» Плата за самонадеянность — жирная оплеуха по самолюбию. Кругозор мой застенчиво шаркал ножкой в углу, не способный не то чтобы определить культурно-исторический контекст северонорвежского края, но даже и не пытаясь поднять головы в ответ на такие мощные сигналы среды, как, например, оповещения о скором нашем путешествии в «крайнюю точку Европы» или визите к «саамам-протестантам». Так и произошла встреча моего девственного сознания с краем девственного снега, задиристых лосей, прытких оленей, раскатистых йоков, камчатских крабов, северного сияния и высоких, приветливых и спокойных, как скалы, мужчин и женщин в парках.

Акклиматизация

Под влиянием быстрой смены обстановки можно наделать глупостей. В азиатских странах сошедших с самолета иностранцев обычно обсчитывают, мелко обкрадывают или берут с них за такси втридорога. В моем случае проблема была не в общей растерянности, а в невозможности привести московскую заведенность в соответствие с местными биоритмами — неспешными, как воды северных фьордов, мягкими, как листва низкорослых березок, в изобилии покрывающих фьордовы берега. В некотором помраче- нии от невозможности снять организм с четвертой передачи я потрусила по поселку Киркенес, как только нашей журналистской группе дали пару часов передышки. Куда способна завести человека сила инерции? Правильно, в торговый центр. Лишь выйдя на улицу после сорокаминутной пробежки по этажам местного мол- ла с купленным мужу в подарок пуловером в руках, я наконец вошла в резонанс с окружающим миром. Остановилась. Огляде- лась. И, естественно, поняла, что ходить по поселковым моллам — последнее, на что стоит тратить время в этом краю (не потому, что магазины плохие — с норвежскими магазинами все в порядке). Моментальный снимок с того самого места, то есть с крыльца киркенесского торгового центра, выглядел бы так: вправо, влево и прямо передо мною расстилаются мягкие холмы, поросшие сосняком и усыпанные цветными домиками. Во всех домиках горят все без исключения окна — в Финнмарке, краю полярной ночи, на электричестве не экономят. Вместо занавесок на подоконниках свечи и лампочки — чтобы наряднее и веселее. Далее справа — наша гостиница. Через дорогу — паб, где вечерами собираются моряки. Слева — порт. Самый настоящий, хоть и небольшой. Заснеженный порт темным вечером в электрических огнях выглядит иллюстрацией то ли к Андерсену, то ли к Гофману. Через перекресток шмыгают старушки на саночках, потом выясняется, что саночками, равно как и снегоходами, здесь пользуются поголовно все. Саночки как самокат: одна нога на полозе, другой отталкиваешься и катишься, куда тебе надо. Мечта, а не саночки. И вот стоишь ты посреди всего этого великолепия, о котором стоит сказать еще и то, что нет в нем никакого оттенка игрушечности, присущего альпийским городкам и европейской провинции, а снег переливается и искрится, и на тебя форменным образом нисходит благодать. От избытка чувств ноги сами несут тебя через дорогу к пабу и, слава богу, вовремя останавливаются. Потому что воздавать благодарность Создателю за такой чистый и вкусный воздух, что он вполне способен заменить ужин, в компании русских, английских и норвежских моряков все-таки чревато. Но самое странное чувство посещает меня потом, когда и впрямь стараясь дышать поглубже (прямо как медвежонок Паддингтон из знаменитой детской сказки Майкла Бойда — тот набирал мор- ской воздух в банки), я медленно бреду в горку, к гостинице Rica, и вспоминаю, что мы находимся практически на русско-норвеж- ской границе. Там, чуть-чуть подальше, в двухстах с хвостиком километрах отсюда, лежит в ночи спящий Мурманск, а рядом — спящий город Никель, и, похоже, снег переливается там совсем другими красками. Заключительный штрих ложится на портрет первого дня в гостинице Rica, молчать о которой нет никакой возможности: надо быть бережливыми и разумными норвежцами, чтобы придумать подоб- ную сеть отелей, расплодившихся по всей стране. В Rica царит принцип необходимого. Излишеств нет, декор минимальный, зато все под рукой: хотите — фен, хотите — ужин. Нужен зонтик, утюг или санки — спросите на ресепшене. И самое приятное — в гос- тиничном холле круглосуточно чай и кофе. Как-то это ужасно почеловечески, потому что первое, чего хочется в Финнмарке, придя с улицы, — чаю с молоком. А он тут как тут.

Война и вода

Финнмарк — перспективная туристическая зона. Здесь есть все для тех, кто уважает так называемые зимние виды спорта, величественную природу, чудесную еду и солнце пополам со снегом. Хочешь кататься на лыжах или снегоходе по ледяным фьордам — пожалуйста, на оленьей упряжке — на здоровье, а хочешь — местные турагентства снарядят тебя отсюда чуть ли не в экспедицию на Северный полюс, был бы задор. Норвежцы, несмотря на спокойный нрав, люди отнюдь не медлительные и знают толк в том, как заработать на ресурсах собственного края. Кто откроет частную гостиничку для экологически ориентированных путешественников, кто поставит на деловую основу ловлю и последующее приготов- ление камчатских крабов... Отличные способы сделать туристов счастливыми. Показали, как животин ловят, тут же приготовили, тут же столы накрыли и пообедали на свежем воздухе с белым вином. Все счастливы. Но Финнмарк обладает, помимо прочего, еще одной отчетливой интонацией, которую не скроют никакие отработанные туристические аттракционы. Интонация эта складывается из природы, географии и истории, образующих самобытный узор, который ощущается острее, чем адреналин от езды на снегоходах, и отчетливее, чем вкус нежнейшей лососины. Во-первых, здесь была Война. Это знают, вспоминают и сейчас, более шестидесяти лет спустя. Финнмарк пострадал сильно — это единственный регион Норвегии, практически отстроенный заново. В 44-м отступающие немцы применили тактику выжженной земли, оставляя за собой лишь головешки да пепел. Местные прятались в землянках, расщелинах скал, партизанили и встраивали в свой ДНК ген заведомой ненависти к любому посягательству на их воды, земли и домики. Коллективная травма была настолько сильной, что и сегодня любой подросток горестно укажет пальцем на предполагаемые остатки землянок и партизанских укрытий, виднеющиеся вдалеке, вдоль шоссе. Во-вторых, в прибрежных рыбацких поселках и деревнях всегда жили по-свойски. Столетиями внешний мир принимал форму су- дов, заходящих в порты. Жизнь текла по дорожке от верфи к церкви, от церкви к школе, от школы к городскому кладбищу и обратно на главную площадь и к порту — как в городке Хоннингсвог, откуда до крайней точки Европы, или так называемого мыса Нордкап, рукой подать. Рыбаки народ замкнутый на своих заботах и обычаях, и жизнь здесь до сих пор отнюдь не про то, как взять кредит на суперхолодильник и обновить гардероб в соответствии с веяниями сезона.

Саамы и сияние

Финнмарк — это саамы. Собственно, саамы, или, как раньше го- ворили, лопари, живут на территории четырех стран — Швеции, России, Финляндии и Норвегии. Норвежская Лапландия заселена примерно половиной из них. Из поселка Карашок (это самый центр региона) нас везут в Сампи — предмет гордости, культурный саамский центр, а потом в гости к саама оленеводам. Происхождение саамов смутно, а культура ярка. Они предпочитают традиционную красно-сине-желтую одежду, в которой саамские женщины с яркими, быстрыми глазами выглядят как куклы. Саамская культура в регионе — это как обои в комнате. На стену можно повесить что угодно, а обои все равно будет видно. У кого-то саамы друзья, у кого-то — дальние родственники. И куда же без саамской кухни, гвоздь которой — суп из оленины. Любопытно, что теперешние саамы — добропорядочные протестанты, а в ответ на вопрос о шаманах и шаманизме уверенно заявляют: «Нет, что вы, это только в старину было. Сейчас у нас есть, конечно, несколько хилеров, но это так, нетрадиционная медицина». Говорить говорят, а свои колдовские, раскатистые грудные песнийойки как пели веками, так и поют. И еще с чувством рассказывают легенды про сердце северного оленя, похороненное глубоко- глубоко под землей. А еще в этом краю полярного дня и полярной ночи живут с сознанием того, что во всякий момент может показаться Aurora Borealis, «северное сияние» по-русски. Разговоры о северном сиянии здесь пригласительный билет ко всякому общению, северонорвежский аналог английских бесед про погоду. «Видели вчера над западной частью поселка такое розовое, переливчатое? Долго так стояло, под вечер растаяло». Каждый копит свои воспоминания о встречах с северным сиянием — случайное и непредвиденное, долгожданное на закате, совпавшее с приездом родственников, изумившее невесту или постояльцев гостиницы. Это как жить с чувством, что радуга над Москвой — явление настолько обыденное, что если не появилась сегодня, то завтра-то уж точно будет. Приятное чувство. Природу северного сияния до сих пор не понимают, что тоже отрадно: зачем же понимать природу чуда? Но смысл его, мне кажется, в утешении: оно дается как справедливый противовес длинноте полярной ночи, как ночник в темной комнате, как игрушка для всех, чтобы эти все не забывали: снег, лед, ранний вечер полны тайн, и грех на них жаловаться. Хотя я что-то не видела, чтобы кто-то здесь жаловался. Разве что на близость города Никель, который дает о себе знать всякой дрянью из заводских труб, когда ветер, к несчастью для последнего, дует в сторону соседа.

Была избушка лубяная…

В Финнмарке гордятся ледяными отелями. Вот, скажем, у шведов, в Стокгольме, есть модный ледяной бар. А у норвежцев аж в двух городках — Альте и в Киркенесе — есть целые ледяные отели. По весне они тают, по осени возводятся вновь. Ледяной отель — чистая, детская радость. Сначала любуешься на резьбу по льду, украшающую стены и притолоки, потом пьешь в баре водку с еже- вичным сиропом, потом спишь на ледяной кровати в ледяной комнате под двумя спальными мешками. Не забыв натянуть побольше нижнего бельишка. Наутро зовешь себя Каем, Гердой или Снеж- ной Королевой — у кого какое самоощущение. А потом летишь в самолете домой (местным рейсом из Альты до Осло, а из Осло в Москву) и думаешь: только бы ощущения подольше не расплескать, только бы чего не упустить, и жалеешь, что их нельзя сложить в банку.