Императрица

— Удивлению моему не было границ, а уж когда прочла сценарий, то и вовсе не знала, что думать. В основе фильма судьба пожилой женщины, которая едет в Чечню к проходящему там службу внуку-лейтенанту…
— И вы?..
— Я, разумеется, отказалась. Сниматься в кино для меня совершенно незнакомое занятие. Так и сказала Сокурову. Но он настаивал. Сказал, что специально все затеял, чтобы меня снимать. Я подумала — талантливый, знаменитый режиссер, плохо точно не сделает. Дай попробую. И согласилась.
— Съемки шли в Чечне. Не было страшно?
— Нет, абсолютно. Вы учтите, что я пережила Великую Отечественную войну в Ленинграде. Чего я могу бояться? Вида разрушенных домов, зияющих глазницами пустых окон? Я все это уже видела в Гатчине, Ораниенбауме, Петергофе, Красном Селе.
— Как я понимаю, вы в любых обстоятельствах способны взять себя в руки...
— Я просто умею жить. Никогда не мучилась поисками смысла. Некогда было: в моей жизни случались периоды, когда и вовсе не приходилось ни о чем таком задумываться. В 15 лет я осталась одна. Была блокада, голод, надо было выживать. До сих пор считаю, что самая моя дорогая награда — медаль «За оборону Ленинграда».
— С вашей точки зрения, именно суровая закалка — источник вашей необыкновенной жизнестойкости?
— Да, у меня были силы, чтобы менять судьбу. Думаю, все сложилось так, а не иначе из-за того, что родители — мои драгоценные папаша и мамаша, два молодых болвана (прости Господи, нельзя так о покойниках говорить) — бросили меня маленькую и отдали бабушке. Мне было шесть недель. Я никак не могла понять, почему они так поступили. Очень остро это переживала. Все время хотела доказать им, что вырасту и стану каким-то необычным человеком. Воображала себя в туалетах дорогих, кринолинах, хотела выглядеть как примадонна в кино... Представляла, как буду блистать, а мать придет и станет рыдать и раскаиваться из-за того, что меня бросила...
— Ваши дочери, наверное, тоже всю жизнь хотели доказать, что они сами по себе дорого стоят.
— Чтобы быть самому по себе и свободно идти по жизни, нужно огромное желание. И обстоятельства, которые заставят действовать. У моих дочерей такими обстоятельствами стала семья, которая их обожает. А чтобы добиться такого положения, как у их папы с мамой, надо работать много. На это девчонок уже не хватило. А быть в музыке просто так, середняками? Я сказала: «Не надо, бросайте!»
— И чем они сегодня занимаются?
— Детьми. У одной четверо, у другой двое.
— История о том, как Мстислав Леопольдович сжег на веранде вашей дачи джинсы дочерей, уже стала легендой. А вот как Галина Вишневская общается со своими зятьями — тайна.
— Они хорошие ребята, занимаются бизнесом, я к ним отношусь как к сыновьям. Мы общаемся по-английски, на бытовом уровне я могу поболтать. У меня с ними никогда не было конфликтов. Потому что за границей все живут отдельно. И я не наблюдаю по утрам, встав в плохом настроении, как мой зять босиком идет через кухню. Меня это не раздражает. Если бы мы жили в одной квартире, то я, может, и дала бы им узнать, что такое русская теща. А так у нас прекрасные отношения — они меня любят, я их...
— Мы с вами виделись лет пять назад. Знаете, мне кажется, что вы стали мягче.
— Это правда. Сама замечаю. Наверное, все происходит из-за того, что я много общаюсь с молодежью. Понимаю, что должна себя сдерживать, чтобы не ранить их словом: знаю на собственном опыте, как это бывает больно. Уже могу иногда промолчать. Хотя когда считаю нужным, всегда говорю то, что думаю.

Жизнь...

— Как вам удалось победить страх перед быстротечностью времени? У вас вообще такой страх был?
— Нет. Хотя время не просто быстро идет — оно летит. Мне исполнилось 80 лет, но для меня годы — это анекдот. Никогда не подсчитывала, сколько мне лет и на сколько я выгляжу. Единственное, из-за чего расстраиваюсь, — это когда чуть поправляюсь. А думать о времени, о том, что оно уходит... Несчастные люди, кого это заботит.
— А лень вам знакома?
— Ну а как же? Но я знаю хороший способ ее победить. Надо просто встать и идти. Хочу не хочу, а надо. У меня не раз бывало, что вроде чувствую себя неважно, но, чтобы взять бюллетень, даже мысли не приходило. Я понимала: в театр придут люди, кто-то из них на последние деньги купил билет. А я не буду петь только потому, что мне не хочется? Нет.
— Вы начали достойно зарабатывать, только когда переехали жить на Запад.
— Да. В Большом я получала 550 рублей, это была самая большая ставка, которую кроме меня имели лишь Плисецкая и Архипова. Певица, которая пела всего два слова вроде «Кушать подано», получала 350 рублей. Вот и вся разница. Хотя публика идет на меня, стоит очередь за билетами, и я по два килограмма за спектакль теряю.
— Получается, что лишение вас в 1974 году советского гражданства невольно сыграло вам на руку…
— Я не одна такая была, все так жили. Учтите, что кроме всего прочего есть еще такая вещь, как любовь к Отечеству. Которую очень часто сбрасывают со счета. Эта любовь — очень сильное чувство. У меня, например, никогда даже мысли не было остаться за границей. Я 15 лет ездила на гастроли и воспринимала все эти поездки скорее как увеселительные прогулки. Мне ничего другого, кроме России и Большого театра, не было нужно.
— В связи с вашим юбилеем переиздали книгу мемуаров «Галина». Не могу удержаться от вопроса: как вы ее написали?
— Очень просто. Когда я без знания языка оказалась за границей и попала в самое высшее общество, то часто должна была объяснять, почему меня выбросили из страны. Все интервью, которые я давала, крутились вокруг этой темы. И все равно никто ничего не мог понять. В результате Таня Максимова, жена покойного Володи Максимова, сказала мне: «Ты столько знаешь, пиши книгу».
Поначалу я соединилась с одним музыковедом, которая как раз эмигрировала. Договорились, что я буду диктовать, а она записывать. Но, взяв в руки первые листы ее рукописи, я сказала: «Нет, это не я». Естественно, чем талантливее человек, записывающий ваши мысли, тем больше на страницах книги будет проявляться он, а не вы. Меня это раздражало невероятно, и я поняла, что должна писать сама. Села за стол, положила перед собой бумагу... и три дня ничего не могла написать. В ход пошли джин-тоник, сигарета, слезы. И я постепенно раскочегарилась. Решила, что стану записывать первое, что придет в голову. Начала с самых первых детских воспоминаний — как с мальчишками прыгаю в воду. Я тогда еще много пела, поэтому, бывало, по месяцу не подходила к письменному столу. А бывало, работала взахлеб. В самолете даже писала…
— Для читателей точка в вашей биографии стоит там, где вы ее поставили в книге, на переезде за границу. А дальше что было? Вы дневники ведете?
— Никогда не вела. И писем не писала. Не хотела, чтобы кто-то держал меня за шкирку и мог интриговать. Всегда же был страх, что письмо может прочесть кто-то еще. Я и по телефону до сих пор не разговариваю много. «Здравствуй, приходи тогда-то» и все. Это уже, видимо, на всю жизнь. Так что продолжение — в интервью.

...и судьба

— В ваших интервью то и дело встречается слово «запретить».
— Да. В человеке должен стоять ограничитель.
— Какой?
— Культура. Воспитание. На Западе это уже понимают. У нас пока нет. Наверное, слишком мало времени прошло. Пока все ведут себя, словно с цепи сорвались. Кто смел, тот и съел. 80 лет советской власти не прошли бесследно. Ученых и философов выслали на пароходе за границу, чтобы не мешали. Аристократов и работяг перестреляли. В результате власть получила голытьба. И что она — начала работать на земле, где раньше трудились «кулаки»? Нет, эти лентяи и пьяницы бросились делить оставленное имущество.
— Вы полагаете, такое не может повториться?
— Нет, этот номер больше не пройдет. Теперь люди перережут друг друга, но своего не отдадут. И правильно сделают. Я тоже не отдам!
— Неужели в вашей жизни не было периода, когда вы в коммунизм верили?
— Никогда! Слишком много вранья видела. Мне папаша на все открыл глаза. Он был коммунистом. И алкоголиком. Напивался и передо мной, пятилетней девчонкой, произносил речь, воображая, что стоит перед толпой. А я сидела и слушала. Вы не представляете отвращение и омерзение, которое он мне внушал. Из-за него одного я возненавидела всю советскую власть. Да, у меня такой отец был. Верный ленинец-коммунист, отсидел по 58-й статье за анекдот какой-то. А потом вернулся и начал писать на меня доносы в Большой театр: я скрыла, что мой отец осужден по политической статье, — иначе бы в Большой не приняли.
— Вы всегда в поступали только так, как считали нужным?
— Я никогда специально об этом не задумывалась. Просто делала свое дело. Передо мной не стояло цели через что-то перешагнуть, чтобы добиться роли. Я пришла в Большой в 25 лет. До этого моталась по маленьким деревням и городишкам, жила в каких-то клоповниках, ела в жутких столовых. Прошла через все. А в Большом мой путь с первого шага на сцене был устлан розами. Я стала любимой певицей главного режиссера и главного дирижера. Что хочет Галина Павловна, то и будет.
— И как вы это воспринимали?
— Как должное. Как результат моей работы. В 29 лет я уже была примадонной Большого театра. Примадонна — это не когда ты сидишь и делаешь то, что хочет твоя левая нога. Это профессия.
— Слушайте, а правда, что вы к Растроповичу через забор лазали в Праге?
— А что было делать? Мне было 29 лет, и у нас как раз начинался роман. Я потом еще через забор лазила. Незадолго до отъезда за границу (дело было на даче в Жуковке). Как-то так получилось, что у нас нечего было есть: в холодильнике пусто и домработницы нет. Дети говорят: «Мать, пойдем в поселок Совмина, там чего-нибудь купим». А чтобы попасть в этот поселок, где был магазин, надо было на проходной предъявить пропуск, которого у нас не было.
Зато мы знали секретный ход — в заборе была дырка, замаскированная отодвигающейся дощечкой.. Подходим, а дырка забита. Что делать?
«Ма, полезем через забор», — говорят дочери. Я поначалу возмутилась: как это, народная артистка СССР через забор полезет? Еще как назло, была не в брюках, а в платье. Ну как повисну? Но делать нечего — есть-то хочется. Встала я Ольге на спину и перелезла. Входим в магазин, тетки местные злобно на нас смотрят — видят, что не свои пришли. Мы, как мыши, тихонько встали в очередь. Купили сметаны, сосисок, уж не помню, чего еще. Обратно, правда, через проходную возвращались. Это было, кажется, в 1972 году.
— Больше через забор не лазаете?
— Да я и сегодня полезу. Слушайте, если мне что- нибудь нужно...